| Жизненная Жуть |
[22 Apr 2008|01:20pm] |
ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НЕХРЕНА
ИЛИ СУДЬБИНА БЛЯДСКАЯ
(подлинная история злоключений выпавших на долю Красной Рыбки, праведника и страдальца)
В довершение всего проснулся я сегодня, друзья мои без головной боли, и решил, что настало время изложить немудрящие, но тем не мение залихватские события, произошедшие со мной и супругой моей Натерджекой за последние две с половиной злосчастных недели. Началось всё с того, что руководство предприятия на коем я подвизался в должности арт-дира, пришло к выводу, что обычный, полученный из говна по методу Сарумяна гоблин является наиболее совершенным, неприхотливым, и главное дешовым средством производства. Для начала было решено полностью укомплектовать этим типом сотрудника отдел, что-называется, продаж. Уродливые, физически смердящие, обременённые лексиконом в 30 нецензурных слов и жутко агрессивные существа стали в удивительном темпе размножаться внутри компании. Стоит ли говорить, что отдел продаж, в новом составе сразу же прекратил, никуда вобщем-то не ведущие, продажи, а вместо этого принял гораздо более взвешенную стратегию, то бишь беззаветную борьбу с отделом дизайна, состоящим к слову преимущественно из существ эльфийского сословия. Обеспокоенное отсутствием продаж начальство, приняло делегацию от гоблосообщества, каковая заявила, что продажи не стронутся с места, пока не будет изменена музыка на корпоративном сайте. Музыка предложенная нами, представлялась смердящему сообществу несовместимой с идеологией Сарумяна. Тщательно всё обдумав, начальство вызвало отдел дизайна на ковёр, и, выразив недовольство его работой, потребовало от меня немедленно заменить мелодию на корпоративном сайте на что-нибудь наподобие «Батяня Комбат» или «Дым Сигарет С Ментолом», ну в общем, чтобы живенько и людям нравилось. Мелодию я менять не стал, но вместо этого положил на стол заявление об уходе. Начальство прикинуло, сколько гоблинов можно нанять на освободившиеся из-под меня деньги, и тут же освободило меня от всяких обязанностей. Так, что на данный момент, друге моя, я совершенно свободный читланин, и крепко ищу место приложения своих усилий. С последними нашими работами можно ознакомиться вот по этим ссылкам.
http://www.babylandshop.ru/
http://liga-group.com/
Оба сайта, к сожалению мои бывшие сослуживцы успели порядком изуродовать, ибо тяга человечества к уёбищности великая есть. В частности мутный синий шарик-дережаблик на бебиленде и музыка на сайте медиалиги - творчество не моё. Я сделал шарик зелёным и красивым, а музыку интересной и подходящей.
Уволившись, под громогласное рычание и кислое попёрдывание озверелого гобла, я почувствовал сильную усталость. «Ты устал, парень, - сказал я себе, - тебе нужно выпить крепкого и послушать стихи, написанные поэтом, который уволился, устал и выпил раньше тебя». Неспящий Ктулху шмякнул ложноножкой по поверхности индийского океана, опрокиув японский сейнер «Нэко-Сенигами», идущий с грузом контробандных лингамов-сино в сторону атола Сенявина, где третьи сутки шестьдесят бальзаковского возраста женщин пикетировали посольство Кубы, в связи с готовящимся законом о разрешение продажи на Кубе электрической бытовой техники. В горячем тропичесском небе, на фоне белых, в густой зелени утопающих, зданий реяли транспоранты с лозунгами «Они сосут за копейки!» и «Тефаль подумает о вас!». Так вот, Ктулку всколыхнул пучину, и я отправился на вечер великолепного поэта Алексея Денисова, который давно уже успел устать, уволиться и оскоромиться пуншем. Вечер выдался на славу, до такой степени, что долго ещё в гулко бурлящей темноте чистопрудного раздавалcя сухой раскатистый рык свирепых любителей непростого поэтического языка. В итоге, мы с Натерджек опаздали на последнюю электричку с Ярославского и, бурно жестикулируя, побрели в сторону красносельской в надежде обрести в районе оной недорогой резинообутый транспорт в Мытищи. Но скрипнула в бескрайнем поле злющая маленькая анчутка, и Натерджек неудержимо захотелось посикать. «Нет проблем, любезная супруга, зайдём в уютный московский двор, и оросим прелую после зимы листву, глухие влажные грибницы, черно-рыжий низкий железный заборчик полисадника, пивные крышки и смятую коробку из под терпенткода» - сказал я, и мы скрылись не то за углом, не то в подворотне.
Лишь только сомкнулась вокруг нас тишь и тьма московского полночного двора, как возникли из темноты невысокие, и не сказать чтобы креп23кие, но многочисленные тени. Я попытался защищаться, но кто-то невидимый залил мне глаза черёмухой, я потерял ориентацию в пространстве, и упал на задницу. Наттерджек кстати заметила, что среди ватаги подростков, атаковавших её был и один взрослый человек, очевидно учитель и вдохновитель идейный всей стайки юных шакалов, между делом вырвавший у неё сумку, содержащуу в себе всех благ 70 юксов в валюте свободного гондураса. Вообще процедура нелепостью, поспешностью и скомканностью своей напоминала экзаменационную работу в школе для отребья по теме «мокруха дворовая». Не прошло и 2х минут, как во дворе ни кого кроме нас не осталось. Я встал с земли, проморгался, и пошёл помочь подняться Натерджеке, которой черёмухи, с непривычки, досталось сильно больше, нежели мне. Я протянул ей руку, и в свете, падающем из окна второго этажа, увидел, что рука моя в крови, и что кровь падает на землю крупными в совершенно белых, округлых рефлексах, мультипликационными каплями. Тут-то вернулась ко мне большая часть ощущений, я почувствовал несильную ноющую боль в спине, и тёплые струйки по ногам и в рукавах. Я поднял Натерджек, и мы поскорей поспешили вон из двора. На проспекте Натерджек заметила кровь. Вид крови сильно выбил её из колеи на несколько минут. Она села на ступени какой-то цветочной палатки и стала шумно требовать милицию. Я представил себе добродушного упитанного миллиционера, выписывающего мне штраф за пьяное мочеиспускание в подворотне, пока я вяло ворочаюсь на полу обезьянника в алой луже и решил потихоничку, что в милицию мне не надо. Ждать скорую тоже не хотелось, хотя я и понимал низом брюшины, что это лучший выход. Телефон оказался недееспособен, экран был покрыт запёкшейся кровью и кнопки залипли. Я стал ловить машину. Два первых пойманых мной автомобиля принадлежали соотечественникам. Соотечествеенники осмотрели меня критически, посочувствовали, но в салон не пустили. Оно и понятно, с меня порядком текло. Третья машина принадлежала человеку по имени Шамиль. В человеках, по злокачественной гордыне именующих себя разумными не так уж много инстинктов достойных сколь угодных уважения и симпатии. И, несомненно, один из них, инстинкт простой джигитской взаимопомощи. По лицу Шамиля стало совершенно ясно, что отказать во взаимопомощи раненому холодным оружием незнакомому мужчине он физически не в состояние, и мы с Наттерджек забрались в салон. Я сказал, что нам надо в Мытищи. Мои мозги к этому моменту находились в состояние забавного задумчивого покоя. Я обрёл неожиданно расчётливое и тёплое всепонимание и принципиально не склоннен был к осуждению кого бы то ни было. Какое-то время автомобиль двигался в направление о котором я незадумывался. Наконец, я задумался о направление и даже, максимально вежливо, спросил водителя, куда мы собственно направляемся. «В Митино, как Вы и сказали – ответил Шамиль – скоро будете дома». Я извинился, и напомнил Шамилю, что я просил доставить меня в Мытищи. Шамиль так же извинился, и мы двинулись в противоположном направление. Шамиль трогательно расстроился и сказал: «Надоже как оно… Вот уже сорок минут мы с вами всё едем едем и всё не туда, а кровь из вас всё текёт, текёт… Теперь вот обратно поедем…» - и задумался судя по философичности прищура о том, как в мае цепляется вечернее медное солнце за,нависший над, скрывающей шумливую фиолетовую реку, прохладной оранжевой пропостью корявый сизый каракас, как пахнет заросший склон дымом, цветами, сладкой пыльцой и чуть чуть свежесрезанною кензой, и как тонки желтые и малиновые прожилки внутри полной мутноватой чачи рюмки из толстого дешового советского стекла и как лежит под вышеупомянутым каракасом простреленый навылет подлым менгрелом кровником сухопарый молодой абрек в бурке, при газырях и в остроносых узорных сапожках из тонкой кожи, а жизнерадостная, несмотря на человечьи страдания быстрая горная река несёт к черному морю захлебнувшийся труп его худосочной и черноволосой, изобильной ресницами и родинками невесты.
Cобственно, где-то через час мы приехали к крыльцу травмпункта мытьищинской ЦРБ. Я вошёл в помещение, и обратился к широкой, толстоногой, с тяжёлыми веками женщине в белом халате и непрозрачных докапиталистических колготах: «Извините пожалуйста, тут меня несколько раз ножом ударили… в спину… Вы не подскажете, к кому я могу с этой проблеммой обратиться?». «Виталик! – позвала кого-то тётка тем самым голосом, которым пудинг сообщал Алисе о недопустимости отрезания кусков от друзей – Иди сюда. Тут зарезанный пришел». «И где вы их берёте?» - поинтересовался невидимый Виталик из гулких глубин приёмного поколя. «Сами делаем!» - весело булькнула тётка, и, вновь обращаясь ко мне добавила: «Раздевайся давай. И стой тут кучнее, нехай кровь стечёт, а то всю больницу обляпаешь». Я разделся до трусов. На пол плюхнулись несколько сгустков крови размером с кулак. От их вида меня замутило и я пошатнулся. Тётка с кряхтением поднялась, и поймала меня падающего. «Да ты ж пьяный!» - тётка принюхалась, и с явным завистливым любопытством поинтересовалась что я пил и в каких количествах. «Не помню, - ответил я, - темно было». Пришли юные хирурги. Двое. Один высокий, сутуловатый, похожий на сложенную библиотечную стремянку или на, страдающего близорукостью, волжского немца. Второй напротив напоминал выдранного из табакерки Андерсеновского троля. Он крутил длинным желтым рубленным, загнутым к верху носом и сосредоточенно шмыгал вокруг, переодически появляясь из-под или же из-за предметов cовершенно к этому не предназначенных. Первый ткнул мне промеж сосков пальцем размером в моё предплечье и сказал шуршащим, как сентябрь, с трещиной посередине голосом: «Грудь побрить!». Второй хирург в это время прошмыгнул у меня промеж ног и на его лысую макушку упал огромный, похожий на кусок холотца сгусток крови. Маленький хирург сказал «уик» и юркнул под сервант, а большой принял позу дореволюционного атлета в полосатом трико, а пышнотелая переваливающаяся тетка, действительно извлекла откуда-то тазик помазок и огромную золингеновскую опасную бритву с чёрной щербатой рукояткой и стала c ритмичным хрустом скоблить мне грудь. «А зачем брить?» - поинтересовался я, желея живописной своей нагрудной растительности. Крупный хирург заложил правую руку за голову, а левую выпростал паралельно плечам, и ответил голосом осеннего ветра: « Если у тебя есть дырочка в лёгочную полость, махусенькая такая, то кровь может туда потихоничку течь, и внизу собираться. Ты ж покамест не ложился?». «Нет» - ответил я. «Ну вот, сейчас зашивать будем, так мы тебя пололожим, кровь к лёгким докоснётся, у тебя случиться спазм лёгочный, ты задыхаться начнёшь, тут то мы к тебе электрошок и применим» - хирург заплёл ноги забавным кренделем ухмыльнулся, словно представил, как смешно дёргаются под воздействием электрошока мои бледные пятки и подтолкнул меня, побритого к двери огромного мрачного хирургического лифта. В операционной пахло эфиром и скотобойней и вообще было весело. Нас встретила хозяка операционной, желтая, прокуренная женщина высотою мне по плечо в гигантских черепаховых очках и с длинными, заострёнными на концах передними зубами. Мне то уж было всё равно, а крупный хирург хозяйку забоялся и втиснулся за стеклянный шкаф, туда где ведро и швабра. Маленький же хирург напротив почувствовал тут комфорт и вскочил с ногами на стоящую подле окна кушетку и произнёс: «Я думаю, что больному надо-бы спину помыть, что называется перед операцией». «У меня тут что, баня?» - возразила хозяйка и показала мне жестом, что я должен лечь на кушетку под хирургические лампы лицом вниз. Я покорно лёг. Крупный хирург вышер из-за шкафа, ощитинившись десятком устрашающе сверкающих шприцов и принялся колоть мне какие-то многочисленные разноцветные жидкости, а хозяйка раздвинула края раны и смотрела во внутрь с таким любопытством, словно там на дне прятался городок с крошечными человечками. «Доктор, что там, внутри?» - поинтересовался я? «Да всякое», - уклончиво ответила докторша, и я засомневался, уж не содержится ли внутри моего тельца инопланетянин или же терминатор. Докторша протянула крупному хирургу кусок марли размером в оконную занавеску, и взвизгнула: «Давай запихивай!». «Куда запихивать?» - испуганно осведомился крупный. «Куда, куда, куда обычно пихают, в дырку!» - хихикнула докторша и зарделась, как ущипнутая восьмикласница. «А зачем тряпку запихивать?» - поинтересовался из угла хирург-троль. «Дренаж будет!» - огрызнулась докторша. «Какой же это дренаж – бурчал крупный – тряпка какая-то… - бурчал крупный, утрамбовывая в рану зановеску, отчего я прогибался как батут и подвывал дурниной – «Вот если б шланг засунуть, был бы всем дренажам дрекнаж». «Ну так сбегай, принеси шланг» - докторша ткнула мне в другую рану какой-то отвёрткой, отчего я почувствовал укол металм в голую кость: «Тут всё ништяк, в лопатку попали». «Где ж я возьму шланг на ночь глядя?» - ныл крупный. «Я у тебя в багажнике видела» - докторша достала кривую страшную иглу, и протянув её крупному скомандовала: «На, шей уже!». Крупный принял иглу, и стал зашивать мне спину, размашистыми стежками. «От шьёт же! – подпрыгивал троль в углу на кушетке, - Скорняга! Кузина Белошвейка! Да не дёргай, не дёргай, каждая рваная нитка, десять рублей!». Наконец процедура зашивания завершилась, и я, всё на том же лифте спустился на первый этаж. В углу в большом мусорном пакете лежали мои, пропитанные кровью шмотки. Я присел, и стал выбирать то, что можно было одеть, хотя бы теоретически. Таких вещей набиралось весьма не много. Из дальнего конца коридора ко мне приближалась полная женщина. Надвигалась она медленно, молча и неукротимо, как полярная ночь на Шпицберген. В одной руке она несла потёртую пижаму, в другой амбарную книгу. «Вот так и должна выглядеть мойра, консьержка Аида, подумалось мне. Мойра отдалала мне пижаму, и я натянул больничные штаны с оторванными пуговицами на ширинке, и накинул на голое тело верхнюю куртку, окровавленность которой ограничивалась бесформенным пятном посреди спины размером в пластинку-миньон. Мойра открыла амбарную книгу и пудинговым голосом спросила: «Вы уверены, что желаете отказаться от госпитализации?». Я вспомнил острые передние зубы хозяки операционной и твёрдо ответил: «Уверен!». На улице было холодно и лунно. Я шел в больничных расстёгнутых штанах (непрестанно их подтягивая) и в брезентовой окровавленой куртке на голое тело по пустынным мытищинским улицам и нес в руках пакет со скомканными вещами. В воздухе позвякивала ледяная железистая громоздская бесчеловечная свежесть. Такая бывает в пустом ещё, остывшем, паровозном депо ранним мартовским утром. По пути я встретил Наттерджек. Она обняла меня и шепнула: «Я так напугалась! Тут вокруг школы голый мужик бегает с портфелем». Я обнял любимое существо и мы пошли домой. Дома оказалось тепло, сладенько и безопасно. От избытка чувств я нырнул в сервант, и достал заветный графинчик…
( На чём дело успокоилось )
|
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
krasnaya_ribka's journal
