Nовая Nовелла





Четыре утра в приморском городе. Над влажным, растрескавшимся асфальтом, на уровне щиколоток, течёт длинными неровными островами плос кий белёсый туманчик. В сыром воздухе застыли влажные листья. За чёрной чугунной решеткой среди пальм, платанов и кипарисов причудливое, дореволюционной колониальной архитектуры здание. Островерхие башенки по углам, огромные досчатые балконы-веранды, выщербленные лестницы, круглые вазоны с садовыми цветами по обе стороны широкого, оплетенного каким-то мощным древовидным вьюном крыльца. На двери синяя советская ещё табличка с выпуклыми золотыми буквами. На табличке значится «Образцовый Санаторий Военно-Морского Флота России». Стоит тот сорт ватной сырой тишины, который заставляет вспомнить о том, как закладывает уши при слишком резвом наборе высоты. Нарушает её только странно сухой и ритмичный негромкий стук.

Часть чугунной решетки смята так, словно на неё наступил голой пяткой циклоп. Мы проходим через этот пролом, и обогнув здание попадаем во внутренний дворик. Здесь сильно пахнет пиниями, влажность ещё выше, асфальт количеством трещин напоминает слоновью шкуру. Местами он странно вспучился, и края трещин набухли, потемнели от влаги и поросли салатовым нежным мхом. Из трещин лезет вверх жесткая трава, и местами молодые дерзкие деревца. В дальнем от нас конце дворик переходит в неширокую дорогу, уходящую через мощные, но открытые настежь чугунные же ворота круто вниз и вправо, мимо живых лавровых и самшитовых изгородей, к нежному дымчатому совершенно спокойному утреннему морю.

В центре дворика стоит большой зелёный теннисный стол. Тут становится понятен источник загадочного стука. Его издает, ударяющийся о стол шарик для пинг-понга, в который играют два, словно бы сошедших со страниц специфического фотоальбома моряка. Моряки неестественно, странно симметричны. Во первых они совершенно идентично одеты. На обоих тёмно синие клеша, кожаные одинаковой модели шлёпанцы на босу ногу, и белые форменные рубашки, расстёгнутые и на выпуск. У обоих чёрные волосы и длинные высветленные чёлки. Оба высоки, худы и мускулисты. Движения моряки совершают неестественно синхронные. Создаётся ощущение, что всё происходящее - закольцованный отрывок из фильма какого-нибудь Альмодовара. Моряки играют молча. Лица их расслабленны и печальны, словно заняты они не игрой, а, к примеру, вспоминают о невозвратно ушедшем светлом юношеском чувстве. Эта игра в сочетании с пахучей влагой и ритмичным стуком шарика завораживает и усыпляет, и мы не сразу замечаем, что в ватную тишину вторгся, покамест еле слышный, звук приближающихся энергичных шагов.

Шаги всё ближе, и вот в проёме ворот возникает невысокий молодой человек. Фигуру пришедший имеет слегка сутулую, боксёрскую. Одет он в брезентовые широкие шорты, подпоясанные кожаным ремнём с крупной двойной пряжкой и яркую бело-красно-оранжевую расстёгнутую гавайку. Его правильное скуластое, с острым подбородком лицо красиво заурядной, незапоминающейся красотой. Такие лица хорошо смотрятся в массовках рекламных роликов, посвященных мелкой дорогой серийной продукции. Мобильным телефонам, например. Молодой человек неспешно проходит во дворик, останавливается ровно в центре симметрии картинки, по противоположную от нас сторону стола.
Какое-то время он следит глазами за полётом шарика. Поправляет волосы, кашляет в кулак, и наконец, очень отчётливо произносит: «Здравствуйте! Я пришел дать вам пизды». Моряки отвлекаются от игры, и правый моряк успевает технично поймать шарик левой рукой. «Что вы сказали?» - спрашивает правый моряк. «Я пришел дать вам пизды» - повторяет молодой человек свою мысль. Дальше всё происходит очень быстро. Запрыгув на тенисный стол пришедший наносит левому моряку удар ногой в лицо, отчего тот, выгнувшись, отлетает в розовый куст подле заднего крыльца санатория. Развернувшись в воздухе, молодой человек бьёт правого моряка той же ногой в ухо. Оглушенный правый моряк садится на асфальт. Молодой человек приседает в центре тенисного стола, опершись на обе руки и отведя правую ногу в сторону. При этом он смотрит нам прямо в глаза и, как то неожиданно мудро и понимающе, улыбается.

Пыльный полуденный душный приморский сквер. В окружение нескольких платанов памятник Антону Павловичу Чехову. Вдаль, к смытой солнечными лучами горе уходит кипарисовая аллея. Прямо перед памятником сдвинуты две скамейки. На одной из них расставлены несколько, пронизанных солнцем, литровых бутылок с тёплой водкой, нарезаны солёные огурцы, какие-то копчёности, стоит трёхлитровая банка, в которой, в рассоле плавают несколько помидоров. Тут же дешовый корейский бумбокс бешено орёт песню группы «Кровосток». Вокруг скамеек весело пьёт молодая дорого одетая компания. Молодые люди развязны, громко нецензурно выражаются. Прохожие обходят их стороной. Стоящий поодаль милиционер демонстративно смотрит в другую сторону. Один, самый низкорослый пьянница хватает бутылку, в которой осталось не меньше трёхсот граммов водки, и напоказ выпивает её винтом, после чего швыряет сосуд в голову Антона Павловича Чехова. Бутылка рассыпается в яркие брызги. Лает чья-то болонка. Другой высокий гнилозубый пьяница мочится на клумбу с жирной маслянной календулой. Третий, коренастый складывает ладони рупором и кричит: «Девчонки! Кто студенту отсосёт?!».

По кипарисовой аллее по направлению к компании не быстым шагом приближается уже знакомый нам молодой человек. Подойдя, он встаёт на нижнюю плиту пьедестала памятника, с минуту наблюдает пьяный разгул, и обращаясь к пьянницам громко говорит: «Здравствуйте!». Пьяная компания оборачивается вся резко и одновременно. Они настолько поражены смелостью пришедшего, что просто молча смотрят на него. Убедившись, что привлёк к себе внимание, пришедший продолжает: «Молодые люди, здравствуйте! Я пришел дать вам пизды».


Уютный вечерний южный двор трёхэтажного сталинской постройки дома. В тени разлапистой сосны архетипический «столик во дворе». На нём трёхлитровая банка с красным вином, пластиковые стаканчики, половина батона, свёрнутая газета. На нижней ветке сосны лежит жирный рыжий в полоску кот, свесив вниз толстую переднюю лапу. За столиком четверо мужчин лет сорока размерено и солидно, обмениваясь басовитыми репликами, играют в домино. Один из них, мордатый, с морщинистым рябым лбом, покрытым млечными капельками пота, с распирающим клетчатую рубашку волосатым животом, периодически отламывает кусок батона и крошит его жирным и многочисленным, суетящимся тут же голубям. С балкона за происходящим наблюдает полная грудастая химическим способом завитая брюнетка в линялом, некогда сиреневом в мелкую ромашку халате и синих войлочных тапках, вероятно жена одного из доминошников. Даже здесь, внизу, чувствуется исходящий от женщины запах коммунальной квартиры, мускуса, чеснока и духов «Дольче Габана». Из квартиры, на балконе которой стоит женщина доносится песня «Мадам Бровкина» Аллы Борисовны Пугачёвой. Женщина наклоняется к доминошникам, выкатив потные мясистые загорелые груди и, подражая интонациям Аллы Борисовны, кричит: «Дуплись дурило! У него тройки одни!». «Иди уже в дом, там «Аншлаг» щас начнётся!» - грудным баритоном отвечает очевидный адресат её реплики, невысокий сухощавый мужчина с золотыми зубами в голубой рубашке на выпуск, параллельных брюках и выгоревшей шляпе с сетчатым верхом. Остальные доминошники добро подхохатыввают. «Проиграешь, будешь спать на диване!» - отвечает женщина. «На диване, где Зинка Москвичка спит? Хорошо, договорились» - парирует под общее одобрение мужчина и вкусно лупит двоичным дуплём по столу, отчего костяшки, и газета подпрыгивают, а один полупустой стакан с вином опрокидывается. «Тише лупи, подкоблучник!» - полный мужчина ловит на лету стаканчик и наливает его до краёв вином, ухватив трёхлитровую банку двумя пальцами за горлышко. «Чего это он подкоблучник?» - спрашивает сверху женщина. «А ходит с чего баба скажет!» - овечает полный мужчина, опорожнив стакан. «Кто бабу свою слушает, тот и ебёт и кушает!» - завершает женщина диалог, и удаляется в комнату, откуда и впрямь уже минуты три как звучит голос Евгения Вагановича Петросяна. В этот момент мы замечаем, что уже несколько минут как, с самого начала передачи «Аншлаг», метрах в двух за спиной полного игрока стоит уже знакомый нам молодой человек. Когда обширный, квадратный, обтянутый халатом зад женщины, под заинтересованными взглядами игроков, задев притолоку и медленно колыхнувшись, скрывается, наконец, за балконной занавеской, подошедший молодой человек обращается к доминошникам: «Здравствуйте! Разрешите вас побеспокоить.». «В чём дело, уважаемый? Выпить, что ли хотите?» - осклабившись, спрашивает муж удалившейся дамы и опорожняет стаканчик с вином. «Нет, спасибо, совершенно не хочу, - отвечает наш знакомый – Дело же в том, что я, уважаемые, пришел дать вам пизды».



Морской берег. Ночь. Дикий крошечный галечный пляж промеж двух тёмных базальтовых скал. Мелкий ласковый прибой колышет отсвечивающие в темноте водоросли. Белая перевернутая лодка с обломаной кормой. На пляже, в импровизированном, сложенном из камней очаге горит костёр. На шампурах жарится мясо. По виду свинина. Вверху, шевелится, уходя в гору низкий и тёмный можжевеловый лес. Пахнет йодом, дымом, жареным мясом и цветами. В вырытой рядом со скалой заполненной водой ложбине остужаются многочисленные бутылки вина. Вокруг костра сидят пятеро молодых людей. В руках у них пластиковые стаканы с алкоголем. На коленях у одного из них, высокого харизматичного татарина с длинным хвостом прямых чёрных волос, дорогая чешская гитара. Другой, бритоголовый и полный, в рыжеватой щетине, еврей, поставил стаканчик с вином на очень приличные индийские бонги. У остальных длинные и толстые самурайские флейты-сякухачи. «Значит, вы в Москве всё ещё с гитарами бродите?» - спрашивает весёлый коренастый флейтист с очевидным украинским акцентом. «У нас, в Москве, у кого что есть, тот с тем и бродит» - отвечает татарин и картинно отхлёбывает от стаканчика. «А у нас тут все гитары в расход пошли» - флейтист нагибается и шарит рукой в темноте в поисках новой бутылки. «Вы чего их, гитары то, за баню и к стене? Узнаю братьев петлюровцев». «Да нет, - флейтист уже нашел бутылку, и теперь теребит ксивник, пытаясь извлечь из него штопор – Просто гитара она до первого гопа. Хрясь по балде и нет инструмента. Мы с такой проблемой ещё в девяностых столкнулись. Тогда же разработали и решение». «Гм… с этого места по подробнее» – татарин погладил свою, явно весьма дорогую ему «Кремону». «Вот – флейтист поднял свой инструмент и грозно потряс им в воздухе – Это и метод, и его правильное применение. Собственно в чём состоит наша проблема? Она в том, что у людей интеллигентных цивилизация отобрала то, что создавало дистанцию между ними и быдлом. Она отобрала у них личное оружие. Это страшный парадокс. Вооруженные интеллектуалы породили гуманистические идеи, а те в свою очередь привели к тому, что интеллектуалы остались перед лицом в сотни раз превосходящего их, как мышечной массой, так и числом гобла безо всякой возможности себя защитить. И не смешите меня байками о законе, который якобы нас защищает. Закон всегда защищает финансовую элиту и численное большинство. Защита же интеллектуальной элиты во все времена была её собственной заботой. Разумеется, этот вопрос вставал в истории не раз, и японская культура, как наиболее интенсивная из всех мировых культур предлагает нам готовое и весьма изящное решение. Боевая флейта-сякухачи, взятая на вооружение самураями, когда им законодательно было запрещено носить оружие, вот, что должно всегда быть под рукой у не желающего прогибаться перед зверолюдом талантливого человека». «А играть на них вы умеете?» - татарин закончил набивать папиросу. «Может джеманём?» - второй флейтист в тюбетейке и с бородкой клинышком поднял свой инструмент. «Сейчас подкуримся и джеманём» - ответил татарин, на выдохе, передавая папиросу первому флейтисту. Когда в воздухе образовался мягкий мятный холодок и море, словно бы стало звучать в головах собравшихся, а бивуачный уют достиг максимальной, тянущей за душу сиреневой ноты, татарин гибкими длинными узловатыми пальцами обнял гриф, и взял томный и простой, словно поворот шеи юной, выросшей в приморской станице, до черна загорелой и никогда не читавшей ничего кроме газеты «Спид Инфо», девушки, аккорд. «Нынче ветренно и волны с перехлёстом» - запел он грудным глубоким красивым голосом. «Скоро осень, всё изменится в округе…» - на пол тона ниже вступил бонгист. Флейтисты, разложили в головах партии и приникли к своим инструментам. Красивая, медлительная и ритмичная, как прибой, очень московская в своей прохладной акающей минорности мелодия заполнила, казалось, всё побережье, до самых дальних огоньков утонувшего во мраке города, до самой вершины нависающей над головами горы, до самых свежих зеленоватых весенних южных звёзд. Никто не заметил, как под музыку с горы спустился знакомый нам молодой человек в яркой гавайке. Он присел на перевернутую лодку и с видимым удовольствием слушал музыку. Когда песня закончилась, он поднялся и произнёс: «Спасибо большое! Вы замечательные музыканты и я получил огромное удовольствие. Но тем не менее я должен сделать то, зачем пришел». «А зачем вы пришли, если не секрет?» - поинтересовался татарин. «Я пришел дать вам пизды» - ответил молодой человек.

Продолжение